Наконец в гнетущей тишине раздался глубокий и жесткий голос:
— Я только что выслушал весь твой бред, Джентайл. Слушал, и меня тошнило.
— Мне кажется, мы не договаривались о встрече, сенатор, — спокойно заметил Джентайл.
Старик свирепо взглянул на него:
— Я не нуждаюсь в специальных приглашениях, чтобы говорить с тобой, сэр!
Джентайл облизнул губы:
— Сенатор, мне кажется, это не лучшее время и место…
Старик с грохотом опустил трость, подчеркивая каждое слово:
— Что может быть лучше, сэр, Сити-Холла, который ты втаптывал в грязь все эти годы? — он ткнул пальцам в Джентайла, который продолжал невозмутимо смотреть на него. — Хочешь стать губернатором! А, Джентайл?! А потом президентом? Господи, ну и наглость! Говорю тебе, Джентайл, я скорее увижу тебя в аду, чем позволю тебе и твоей шайке попасть в Олбани и Вашингтон! Богом клянусь!
Старик поднял трость и грохнул ею об пол. Блестящий наконечник покатился через всю комнату и остановился у ног толстого репортера с записной книжкой. Он поднял наконечник и стал машинально подбрасывать его в руке.
Ожесточенное, костистое лицо старика притягивало к себе внимание, а голос был столь жесток и холоден, что у меня по спине поползли мурашки.
— Я уничтожу тебя, Джентайл. Уничтожу тебя и покажу людям штата, всей стране, что ты есть в действительности.
Он медленно повернулся к уставившимся на него людям, изучил их и что-то пробормотал. Если бы презрение жгло как кислота, на толстом ковре появились бы дыры. Затем, не добавив ни слова, он медленно развернул кресло. Люди расступились, как бы поглощая кресло, и толпа сомкнулась. Дверь закрылась, у всех вырвался вздох.