Наконец тишину прервал чей-то дрожащий смешок. Потом кто-то выдал ироническое замечание, и остальные присоединились к нему. Но веселое, праздничное настроение улетучилось как туман в полночь. Возникло чувство неуверенности и страха.

— Отложим на другой раз, — сказал я лидеру из Куинза. — У него и без нас голова забита.

Пробиваясь к выходу, я услышал, как один из репортеров возбужденно рассказывал другим о столкновении в пресс-комнате. Еще один заголовок.

— Сенатор Шеннон, — горько заметил мой спутник, — когда-то был большим человеком, а теперь — редчайший сукин сын в стране. Когда партия просила его помочь в борьбе с Джентайлом в его первой кампании, он сказал нам, чтобы мы плюнули на это дело. А вот теперь он почему-то взъелся!

Он взглянул на меня:

— Вы ведь друзья, Маккул?

— Он был лучшим из членов комитета по иностранным делам, — произнес я.

— Да он был как слон в посудной лавке! Господи Иисусе, я помню его охоту за госдепартаментом!..

— Теперь это все история, — ответил я вместе с прощальным взмахом руки.

Мой нос всегда отличался деликатностью, и сейчас горький запах политики большого города стал уж слишком сильным.

На улице воздух был свежим, морозным и чистым. Люди в роскошных пальто с таинственным видом творцов судеб спешили к ожидавшим их поблизости кадиллакам. Как только я спустился, подъехала большая машина Маллади, шофер выскочил и открыл ему дверцу. Подошел Барни, во рту у него торчала большая сигара.

— Привет, Барни, — сказал я, рассчитывая, что когда вокруг так много людей, он не попытается врезать мне по физиономии, вышибая зубы.