— Когда-то Джин был плохим мальчиком, но мы его исправили, — заявил Барни.

Молодой негр бросил на него безразличный взгляд, как будто слышал это множество раз.

— Не забывай о ресторане Салливана, дружище Финн, — крикнул Барни, усаживаясь на заднее сидение своего кадиллака.

Я шел через парк Сити-Холла; день был чудесным, что я не устоял и уселся на скамейку недалеко от Бродвея. Время ленча еще не пришло, поэтому парк принадлежал только голубям и мне. Тихое утро. Кто бы мог подумать, что Френсис Ксавье Шеннон, когда-то один из наиболее влиятельных сенаторов, а теперь один из богатейших людей, публично обрушится на мэра Нью-Йорка?

К тому же Барни Маллади, у которого столь крупная политическая машина, что его можно назвать «делателем королей» не только в Нью-Йорке, но и на общенациональной политической арене. И вместо одного из его прежних тупоголовых приближенных, вечно следующих за ним и жующих сигары, у него был при себе негр. Но я отвлекся от Барни Маллади и его черной тени и мысленно вернулся к сенатору Шеннону. Прошло лет десять или даже больше, с тех пор, как я в последний раз видел его. Это было на сенатском расследовании злодеяний, совершенных Вьетконгом

Шеннон в то время был силен как бык, никогда не удовлетворялся абстрактными документальными свидетельствами, но всегда подозревал вину. Тогда его мишенью был четырехзвездный генерал, и я, как старший следователь комитета, постоянно находился под его обстрелом. Он замучил меня, а однажды днем, в присутствии всего комитета, заорал, что я всего лишь дешевый нью-йоркский политикан и хвастун.

Я как раз закончил чтение пятидесятистраничного заявления, скрепленного тяжелой застежкой. Я швырнул его в сенатора, но он пригнулся. Папка задела только его волосы. Какое-то время в комнате не раздавалось ни звука. Я помню, что глаза его секретарши становились все больше и больше, и я даже подумал, что они могут вывалиться на ковер.